Қазақша
Русский
English
В казахстанской повестке Оман появляется крайне редко. Однако на Ближнем Востоке является важным игроком — как про эту страну говорят: она маленькая, но имеет собственное мнение. В этом и в других вопросах у Омана обнаруживается много неожиданных параллелей с Казахстаном.
Об этих совпадениях, а также о казахстанке, которая на днях получила топ-должность на оманской бирже, о глубокой истории этого государства на Аравийском полуострове, о морской торговле и Синдбаде-мореходе, о посреднической миссии Омана в ядерной сделке с Ираном и о том, почему всё это — важный опыт для нашей страны, Tengrinews.kz поговорил с политологом, востоковедом и историком Султаном Акимбековым.
Величайшая империя своего времени
Через Ормузский пролив ежедневно проходит до 20 процентов мировой нефти. Когда там что-то происходит, это ощущает весь мир, в том числе Казахстан: по ценам на энергоносители, инвестиционному климату и другим аспектам. Есть страна, которая физически контролирует этот пролив и при этом на протяжении десятилетий остаётся главным миротворцем этого региона, Ближнего Востока. О ней в Казахстане мало что знают.
Об этой стране мы и говорим с Султаном Акимбековым. Это — Оман.
— Султан Магрупович, как бы вы описали Оман человеку, который ничего о нём не знает?
— Это очень исторически важная страна, одна из ключевых стран Ближнего Востока. Это страна с огромной исторической глубиной.
Надо отметить, что у неё фактически непрерывная государственная традиция примерно с VII века. Оман сыграл одну из ключевых ролей в ретроспективе.
Мы знаем, что в разные эпохи существуют стратегически важные товары: сейчас нефть, когда-то шёлк, а в древности таким товаром был ладан.
Оман исторически контролировал ладан — один из важнейших стратегических продуктов с III тысячелетия до нашей эры, используемый в религиозных практиках Месопотамии, Египта и всего Ближнего Востока, а позже и в христианской традиции. Торговля ладаном фактически создавала огромные империи. Арабский халифат был создан благодаря торговле им.
Чем занимались купцы, в том числе пророк Мухаммед и его курайшиты, которые населяли Мекку? Они контролировали торговлю ладаном. А он производится в Омане, в провинции Дофар. И те, кто контролировал производство этого продукта, всегда играли огромную роль.
Потом Оман — это единственная страна, которая смогла в колониальную эпоху, когда европейцы осуществляли колониальные захваты в Азии, Африке, отстоять свой суверенитет.
Да, Оман был протекторатом, внешнюю политику они отдали, как Афганистан в своё время, но при этом он не находился под управлением Великобритании.
Мы же говорим, что Афганистан, ну ещё Иран и Турция — по сути, единственные страны из числа мусульманских, которые сохранили независимость в период колониальных захватов. Вот и Оман был такой страной.
Оман ещё известен тем, что это единственное мусульманское государство, которое смогло добиться военных успехов — победить португальцев. Какое-то время португальцы контролировали Маскат (столицу Омана — прим. редакции), торговые пути, тот же ладан. А потом Оман выбил португальцев из Восточной Африки. Само по себе это с нашей точки зрения выглядит поразительно.
Потому что мы знаем португальцев как величайшую империю своего времени. Огромные военные возможности. Гоа тот же — это португальская колония. На территории Малайзии — португальские колонии. Везде они были.
А из Занзибара в 1660-х годах оманцы португальцев выбили. Создали Занзибарский султанат. Потом взяли под контроль всю Восточную Африку. Торговали слоновой костью, рабами, золотом. Потом оманцы контролировали север Мадагаскара, остров Сокотра, это современный Йемен.
То есть Оман тоже был одной из мощнейших империй своего времени.
Представляете, это в то время, когда, по сути, морские пути контролировали европейские державы. И даже Османская империя не могла бороться с теми же португальцами или другими европейскими державами на море. Она проигрывала. А оманцы смогли.
Видеоверсию этого интервью вы можете посмотреть на YouTube-канале Tengri TV:
Синдбад-мореход, ислам, арабская цивилизация и Оман
— Синдбад-мореход — это сказочный персонаж. Тоже торговец, мореплаватель. И из тех краёв, но его многие казахстанцы знают. Он характеризует Оман в какой-то степени?
— Арабский мир, скорее. Можно вспомнить "Тысячу и одну ночь". Это арабский мир, и образ здесь интересен. То, что он именно торговец — полуторговец, полупират, полувесёлый, так сказать, человек.
— То есть это отражение представления арабского населения того времени о внешнем мире, о себе самих. Например, главный герой кто "Тысячи и одной ночи"? Это Харун ар-Рашид. Это историческая фигура, реальный халиф из династии Аббасидов, который правил в Багдаде. И напомним, что в то время Арабский халифат был ключевым — ну, вообще арабские страны были ключевыми игроками на всех торговых путях, которые только были. Вплоть до Китая. Считается, что община Хуэй — то, что мы знаем как дунган в Китае, — это как раз наследие той эпохи. Какие-то арабские купцы были хорошо представлены в Средней Азии.
Я напомню также, что на протяжении долгого времени арабы были единственными, у кого была валюта, главная торговая валюта мира — дирхам. И её можно было найти и в Скандинавии, и в Древней Руси, и в Европе.
— Так вот, Синдбад — это отражение этого времени, когда арабы, так сказать, доминировали на торговых путях. Собственно, кто так широко распространил ислам по миру? Это же не мечом было распространено. Потому что Индонезию никто не завоевывал. Индию, может быть, да, но в Индонезию, другие крупнейшие мусульманские государства торговцы принесли ислам. В Малайзию — тоже торговцы принесли. Это всё эпоха торговцев.
Но одновременно с торговцами это была эпоха торжества письменности, науки, искусства. Величайшие произведения, науки были созданы в то время, имена все знают — Ибн Сина, аль-Беруни.
Это же тоже часть арабо-исламской культурной цивилизации. Пусть они выходцы из нашего региона, но в основном всё-таки это арабский мир.
"Они всегда смотрели на мир широко"
— Плюс ещё одну уникальность Омана, я думаю, надо подчеркнуть: они мусульмане, безусловно, но ибадиты. Это очень интересное направление, не шииты и не сунниты.
Ибадитское направление считается более умеренным, чем, например, сунниты и шииты, по многим показателям. Ибадиты, скажем, более коммуникабельные, готовые на компромиссы. Они не придерживаются радикальных оценок. Это вообще считается отдельным мазхабом, отдельной школой в исламе.
Поэтому у них нет такого сильного идеологического фактора, как, например, у Ирана или даже у Саудовской Аравии. А когда страна в более идеологическом формате живёт, это всегда сложнее.
То есть оманцы всегда были купцами и торговцами, строителями империи, но достаточно умеренными. И Оман выделяется именно сочетанием этих факторов: у них есть эта государственная традиция, есть концепция ибадизма, достаточно умеренная, есть давний опыт взаимодействия с внешним миром — они умеют это делать.
У них никогда не было узкого взгляда. Они всегда смотрели на мир широко. Если мы говорим о горизонте восприятия событий, то оманская элита, безусловно, всегда выделялась этим из всех на Аравийском полуострове.
Собственно, даже сам факт начала модернизации в Омане любопытен, потому что был связан с переворотом, когда султан Кабус фактически сверг своего отца, который был умеренным консерватором. При нём там одна больница или две больницы было. И султан Кабус совершил этот абсолютно бескровный переворот, очень мягко всё прошло.
И это было консолидированное решение из понимания того, что сейчас начинается эпоха, когда есть возможность за счёт модернизации улучшить уровень жизни населения, повысить статус страны, повысить, соответственно, и имидж монархии. И Кабус проводит этот комплекс реформ, создаёт представительское собрание, пусть даже не в классическом европейском понимании, но тем не менее.
И если мы сравним реформы Кабуса, которые проходили с 70-х годов — почти 50 лет он находился у власти — это изменило страну. И нынешние власти следуют линии Кабуса. Конечно, там есть люди, кто консервативно настроен, потому что всего 50–55 лет назад они были сильными консерваторами. Но всё-таки мудрость политической элиты позволяет им формулировать задачи и проводить эту политику в жизнь.
Торговец — он всегда более прагматичен, чем идеолог
— Повлияло ли историческое прошлое Омана на то, какую позицию сейчас он занимает на Аравийском полуострове. Чем он отличается от своих соседей?
— Конечно. Если страна имеет такие давние традиции — с VII–VIII веков. У них практически непрерывный ибадизм с VIII века. Династии не менялись столетиями. Плюс мы помним, что это была империя, которая контролировала огромные территории: север Мадагаскара, Сокотра, Восточная Африка. Это тоже даёт определённый уровень восприятия мира.
Например, сегодня Франция и Англия — уже далеко не те. Правильно? Это уже не те империи, о которых мы все знаем. Тем не менее у них традиции имперские — это изучение мира, взаимодействие с миром, традиции торговых путей.
И если мы посмотрим на Оман, то в какой-то мере это — Франция и Англия в арабском контексте, потому что это действительно империя, которая прошла через много разных этапов в своём развитии, но всегда у неё была чёткая ориентация на торговлю, на то, чтобы контролировать именно торговые пути.
А любой торговец — он всегда более прагматичен, чем идеологически мотивированный человек. Если мы посмотрим на Аравийский полуостров — даже в XIX–XX веках, там шла борьба между разными династиями, разными идеологическими форматами. Те же салафиты, например, в 1820-х годах захватывали Мекку и уничтожали там могилы родственников пророка Мухаммеда, потому что это были идеологически мотивированные люди.
— Потом салафиты пришли к власти — ваххабиты их называли, это те, кого мы знаем как династию Саудовской Аравии. Они такие, воинственные.
Сравним с шиитами — у них очень большое идеологическое содержание в политике. Это во многом связано с их тяжёлой историей, поэтому когда аятолла Рухолла Хомейни пришёл к власти, то создал государство на религиозной основе (Иран — прим. редакции), поэтому такая сильная идеологическая составляющая.
А хариджиты, из которых вышли ибадиты в том числе, тоже частью шиитского мира когда-то были. Из сторонников Али вышли сначала шииты, потом против Али выступила часть его сторонников — они стали хариджитами, а потом уже более умеренное направление стало ибадитами. И казалось бы, вот эволюция.
Но одна эволюция привела к государству, ориентированному на активную внешнюю политику, где-то на грани фола, с противостояниями — мы же видим, какая напряжённая обстановка сегодня. А другое направление — ибадиты — примерно из того же корня вышло, но привело в итоге к империи морской торговой и государству с видением того, что нужно для развития.
Ведь почему именно в 70-х годах возникло такое консолидированное мнение у оманской элиты о необходимости модернизации?
Потому что именно в 70-х годах началась эпоха, которую мы потом назовём глобализацией. И если ты потомственный торговец, у тебя 10–20 поколений предков были торговцами — ты что, будешь просто так на глобализацию смотреть?
Идеологически мотивированный человек, у которого другие задачи, может на это не обратить внимания. А торговцы — должны обратить. Поэтому они и сейчас стремятся реформировать общество — видно, как торговые слои там откликаются на этот процесс, потому что им это выгодно.
Я думаю, что Оман — это, конечно, очень показательный пример, это во многом государство, которое имеет основания для того, чтобы развивать своё взаимодействие с внешним миром.
Что общего между Оманом прошлого и улусом Джучи?
— Если провести интересную параллель с Казахстаном: исторически мы тоже были частью торговых путей, евразийской торговли, через нас проходил Шёлковый путь. Сейчас мы тоже развиваем транзитный потенциал — через железную дорогу, автотранспорт, авиацию. А Оман — это про море, но тоже про торговые пути. Насколько, на ваш взгляд, эта параллель между Казахстаном и Оманом состоятельна, есть ли общее?
— Конечно, это условно, но тут есть общая вещь. Казахстан действительно является наследником кочевых цивилизаций прошлого. А кочевые цивилизации прошлого — это в основном империи.
Последней крупной такой империей был улус Джучи, который сегодня в Казахстане рассматривается как часть нашего исторического наследия.
А чем был особенно характерен улус Джучи?
Одной из ключевых особенностей было то, что существовал период примерно в 200 лет, когда основная торговля шла не по традиционному Шёлковому пути, а именно через территорию современного Казахстана и далее в Крым, в генуэзские торговые города.
Все спрашивали: а зачем? Представляете, какой крюк — вместо того чтобы идти через Среднюю Азию, Иран и дальше в Сирию?
А потому, что улус Джучи как государство чётко понимал, зачем ему это нужно. И ввёл очень низкий таможенный тариф, абсолютную безопасность для торговцев. Поэтому по этому маршруту — через нашу территорию — было гораздо выгоднее двигаться.
Это как раз показатель: многое зависит от того, как государство смотрит на такие процессы.
И если посмотреть на нас, то до 1991 года мы были периферийной территорией с точки зрения транспорта. Граница с Китаем была фактически закрыта, южная граница тоже была закрыта. И вот с 1991 года идёт восстановление торговых и транспортных путей.
То есть внутриконтинентальная торговля — это фактически одна из главных идеологий развития Казахстана последние 20 лет. Все транспортные коридоры как раз направлены на то, чтобы перенаправить торговые потоки. Потому что находиться на торговых путях всегда гораздо выгоднее, чем быть изолированной территорией.
И если оманской элите в 70-е годы пришла идея выйти из определённой изоляции и снова попробовать этот путь, вспомнив своё историческое прошлое, то у нас получилось иначе.
Нам в каком-то смысле повезло, что Советский Союз распался, и после этого начался процесс выхода на новые транспортные возможности. Сегодня мы видим, что внутриконтинентальная торговля рассматривается как один из ключевых факторов не только нашего внутреннего развития, но и в рамках глобализации. Поэтому в какой-то мере эта параллель существует.
Плюс к этому мы начали взаимодействовать с исламским миром. До 1991 года, почти 70 лет, это взаимодействие было крайне ограниченным. И мы отстали от многих процессов.
Кому-то это может нравиться или не нравиться, но процессы происходили, и их нужно как минимум понимать. Поэтому с 1991 года идёт процесс восстановления старых связей, учёта новых реалий и так далее.
И здесь любой опыт для нас важен. Именно из-за того, что у нас не было этого опыта почти 70 лет, мы в какой-то момент оказались как табула раса — чистая доска.
— И пока мы выработали собственное государственное понимание, на это ушло время. Были и эксцессы, были сложные ситуации, мы это помним.
Понятно, что у Омана своя специфика, но оманский религиозный опыт, я думаю, имеет для нас значение. Для нас важны примеры исламских стран, которые ориентированы на модернизационные процессы. Потому что модернизация — это единственный способ сохранить достойное место в современном мире.
Поэтому изучать опыт, в том числе Омана, я думаю, очень интересно.
Философский взгляд на мир, или Как средние державы маневрируют между большими
— Ближний Восток на данный момент и в целом воспринимается как регион противостояния — религиозного, политического. Как Оман умудряется стоять вне этой логики, что на это влияет? Ибадизм, торговое наследие или что-то ещё?
— Государство умеет маневрировать. Все государства региона маневрируют, и Оман тоже. Он как бы опирался на английскую помощь в своё время, на американскую помощь. Формально там нет американских баз, но они могут пользоваться портами. В том же Кувейте есть база американская. В Саудовской Аравии есть база, в Бахрейне штаб пятого флота США. Оман имеет право ими пользоваться, но у них самих формально нет баз. И это очень тонкий момент — то есть страна маневрирует очень активно.
Плюс Оман — это страна, которая стабилизирующую роль играет в регионе, потому что может очень сильно повлиять на движение по Ормузскому проливу. В нынешнем конфликте Иран же пытается взять под контроль этот пролив и даже брать плату за проход через него. Не факт, что так и будет, но попытки есть.
И там ключевое условие, что мимо Омана проходит второй основной фарватер.
И поэтому Оман становится одним из очень влиятельных посредников в этом регионе.
Если у Ирана есть серьёзные конфликтные отношения с какими-то другими странами, то с Оманом у него нет конфликтных отношений. Правда, к ним прилетело несколько дронов со стороны Ирана в ходе этой войны, но таких атак как на Эмираты, как на Саудовскую Аравию, такого не было. И это на самом деле показатель определённый.
Сегодня возникает вопрос, что Иран заминировал этот фарватер или не заминировал — много дискуссий на эту тему, и обсуждается, будут ли они его разминировать или не будут. Но оманский фарватер — это другое. Оман за него отвечает, за прохождение через него. От его позиции зависит многое.
Иран всё время пытается его спровоцировать на то, что:
"А давайте мы с вами поделим контроль и будем собирать деньги за проход через пролив".
С одной стороны, это гигантские деньги. Вы представляете, что такое? Там тысячи кораблей, десятки тысяч кораблей будут проходить — не только нефть, но и удобрения, и газ, и гелий, и всё что угодно.
Но, с другой стороны, Оман очень последователен в своих интересах. Да, это сиюминутная выгода. Но Оман как торговцы — они против таких вещей. Зачем? Они же понимают, что лучше поддерживать торговые взаимодействия, лучше коммуницировать с внешним миром и не вступать в конфликты.
Это в какой-то мере нас напоминает. Это не многовекторная политика в классическом понимании, потому что у Омана всё-таки нет такой ситуации, как у нас. Мы же находимся между тремя великими державами, плюс ещё много сопутствующих региональных государств.
Но и Оман всегда поддерживает отношения с персидскими империями, всеми мусульманскими странами, в том числе с шиитами. У него нет радикальных противоречий с шиитами. Между шиитами и суннитами периодически же бывают споры — мол, кто-то мусульманин, кто-то не мусульманин, всякие, в общем, обвинения бывают.
— А ибадиты всех признают. Они больше философы от ислама. У них к религии философский очень подход. Он ещё характерен вот чем: они говорят, что Коран не был написан, он сотворён, то есть существует сам по себе как нечто абсолютное.
И я думаю, что они не хотят привносить идеологию в политику. Поэтому могут взаимодействовать и с шиитами, и с суннитами, и с американцами, и с англичанами. У оманцев, в конце концов, значительная часть армии до недавнего времени из британских офицеров состояла.
То есть они используют гибкий формат взаимодействия с внешним миром.
И тут в каком-то смысле может быть с нами параллель в гибкости — мы со всеми в хороших отношениях. Потому что это единственный возможный выход, когда страна, скажем так, небольшая, но при этом у неё есть задачи.
Наша главная задача — развивать торговые пути, повышать экономическое могущество, уровень жизни и так далее. Поэтому надо маневрировать с целью избежать того, чтобы великие державы в этом регионе вступали между собой в какие-то конфликтные отношения. Мы знаем из истории: когда противоречия обостряются, начинается борьба за влияние на ту или иную страну или территорию. Вот этого нельзя допустить.
И Оман тоже не хочет такого допускать. Он поэтому не привносит в вопрос Ормузского пролива идеологию, как это делает Иран.
Есть модный термин — "срединные державы", "средние державы". Средние державы тем и отличаются от обычных небольших государств, что у них есть своё видение на глобальную проблематику. У Омана есть такое видение. Ну, у нас тоже есть видение.
— А как Оману удаётся поддерживать нормальные отношения со всеми глобальными игроками: с США, Ираном, Китаем и другими странами?
— Это же логика взаимодействия с внешним миром — если вы небольшая, но влиятельная страна, вам в любом случае нужны коммуникации со всеми окружающими. Вы должны избегать конфликтов. У вас другие приоритеты — торговля, экономика, жизнь.
Зачем вам нужен конфликтный формат?
Тем более если у вас нет собственного идеологического стремления нести свой какой-то mission vision, как это делает Иран, например. У ибадитов нет такого, зачем им это?
Это взаимно
— Казахстан в последнее время активно развивает отношения с Оманом. Это и договорённости на уровне глав государств, и торговые моменты. Что, на ваш взгляд, стоит за этим интересом?
— Персидский залив в целом играет сегодня большую роль не только в глобальных экономических отношениях, но и в политических. Собственно, и Оман — одна из стран, которая идёт по пути модернизации и развития. У него есть свои плюсы, свои моменты стартовые. Все персидские страны начинали путь где-то параллельно, но развиваются по-разному. Есть модель Объединённых Арабских Эмиратов, есть модель Саудовской Аравии.
Нам всё это интересно. Потому что все эти страны играют большую роль для торгово-экономического взаимодействия — если мы будем когда-то выходить к Персидскому заливу. У нас же одна из задач — поддерживать торговые связи с глобальным миром. И, конечно, страны Персидского залива — это важный партнёр.
Плюс они играют большую роль в разных процессах в регионе. Например, мы же все заинтересованы, чтобы в Афганистане была торговля, чтобы там нормально развивались события, не было конфликтов. В этом страны Персидского залива активно участвуют, в том числе Саудовская Аравия, Объединённые Арабские Эмираты и Оман.
Но самое главное, что Оман — это страна, у которой есть ресурсы для инвестиций. Для нас это всегда важно — привлечение инвестиций. У нас есть месторождение Дунга, насколько я помню, Оман инвестирует туда уже довольно давно.
Последний визит был вот в апреле, когда с заместителем премьер-министра обсуждался вопрос об инвестициях, там сумма около трёх миллиардов (речь о встрече заместителя премьер-министра Омана с Токаевым — прим. редакции). Пока наша торговля развивается не слишком активно. Но тем не менее, я думаю, если конфликт (на Ближнем Востоке — прим. редакции) в каком-то формате закончится, для нас в будущем это станет выходом к коридорам, которые связывают не только Восток и Запад, то есть Китай и Европу, но и Север с Югом. И это тоже очень перспективный формат.
Ну и, конечно, опыт Омана для нас интересен.
— Любопытно ещё вот что. Бывшая глава KASE — насколько я помню, Алдамберген её фамилия, она 10 лет возглавляла KASE (Казахстанскую фондовую биржу — прим. редакции) — была назначена руководителем Маскатской биржи. Это говорит о том, что какой-то опыт нашей модернизации — мы же всё-таки за 30 лет какой-то опыт получили — тоже востребован.
Они же могли совершенно спокойно англичанина пригласить или американца, или кого-то ещё. Нет, они пригласили женщину из Казахстана — это для мусульманской страны само по себе огромный плюс и много говорит об их стремлении к модернизации.
Может быть, мы не можем подсказать чего-то Объединённым Арабским Эмиратам — там другая логика, или Саудовской Аравии. Но оказывается, что в случае с Оманом у нас есть общие интересы и взаимные интересы, которые завязаны на взаимной пользе, мне кажется.
Ядерная сделка с Ираном — при чём здесь Оман и Казахстан
— Ядерная сделка с Ираном — очень сложный процесс, который длится уже не одно десятилетие. Мы знаем, что какие-то тайные переговоры проходили в значительной мере именно в Маскате, столице Омана. Насколько это показательный пример роли этой страны в регионе?
— Это вопрос доверия. Нужна страна, к которой есть доверие у всех участников процесса. К Маскату, то есть к Оману, есть доверие со стороны, понятно, американцев. Но и со стороны Ирана. Иран не видит в Омане угрозы.
Раньше в такой роли Катар выступал. Но в Катаре находится база США, и его бомбили в эту войну сильно.
Потом — Ирану сложно, наверное, потому что к нему нет доверия у многих стран Персидского залива. Он бомбил Саудовскую Аравию, бомбил Объединённые Арабские Эмираты, Кувейт, Иорданию бомбил — страны, которые слишком, с его точки зрения, близки с Америкой. Об Омане этого нельзя сказать напрямую.
Хотя, ещё раз повторюсь, у них есть соглашение об использовании портов, но нет военной базы в прямом смысле этого слова.
Там же ключевой вопрос в 440 килограммах обогащённого урана, который от Ирана кому-то надо передать. И чтобы с Ираном найти какой-то коммуникасьон, некие коммуникации, с ним в работу включился Пакистан. Потому что Пакистан — страна с ядерным оружием.
Речь же идёт о том, что американцы настаивают, чтобы Иран этот уран кому-то отдал. Это уже не к Оману, потому что это вопрос к государствам другого масштаба. И вот как бы Пакистан — посредник.
Но если возникает необходимость провести переговорный процесс в нейтральной стране, у которой нормальные отношения со всеми участниками, то Оман, безусловно, ключевая страна для этого.
— Нам интересен результат развития событий на Ближнем Востоке, будет ли влияние на Казахстан?
— Мы тоже посредники. Всегда, традиционно, во всех конфликтах. В этом смысле мы как Оман: в любом формате можем выступить в роли посредника. И это действительно очень важное наше достижение.
Как раз был Гросси не так давно здесь, встречался с президентом Токаевым (Касым-Жомарт Токаев и генеральный директор МАГАТЭ Рафаэль Гросси встретились в конце мая 2026 года в Астане — прим. редакции).
После этого через несколько дней Гросси сделал заявление, что якобы — мы не знаем, так это или нет — Казахстан может принять эти 440 килограммов обогащённого иранского урана. На самом деле Казахстан это не подтвердил, но формально это было сказано.
Можем допустить, что как опция это возможно. Тем более у нас есть банк (имеется в виду Банк низкообогащённого урана (БНОУ) МАГАТЭ на территории Казахстана — прим. редакции). Его, возможно, правда, придётся менять. Там же у Ирана обогащённый до 60 процентов уран, это очень близко уже к атомной бомбе.
Но сам факт того, что этот вопрос обсуждается на уровне главы МАГАТЭ, уже о многом говорит. По сути дела, казахстанский кейс фигурирует в процессах, его можно использовать в том или ином формате.
В случае если ситуация действительно зайдёт в тупик... Сейчас уже есть недовольство посредничеством Пакистана. Многие говорят, что в Америке очень сильное недовольство, потому что Пакистан, опять же, это неподтверждённые утечки информации, якобы, передавая посреднически информацию из Ирана в Америку, чуть-чуть манипулирует содержанием, вроде в лучшую сторону.
И на каком-то этапе всё равно возникнет проблема посредников. В этом смысле Казахстан сильно выделяется именно как страна, к которой никаких вопросов нет и при этом со всеми хорошие отношения.
+7 (777) 001 44 99
